Без пяти десять (продолжение).
Медсестра возникла у визитера за спиной и ладонью прижала потный затылок гостя к своему уютному животу.
— Так лучше? — поинтересовался врач.
Пациент замычал.
— Зинаида, дай человеку дышать.
Ловким стежком медсестра продела в мужскую ноздрю обоюдоострую ленту аммиака, протащила ее через глазные яблоки и прихватом ватного диска вытянула запах. Глаза посетителя увлажнились. Он дернулся и попытался заговорить.
— А можно… — зашептал затравленно гость. Врач нахмурился. Пациент смутился, убавил звук и конец фразы обозначил одними губами: — Отменить?
— То есть как? — возмутился доктор.
— Хотя бы перенести, — сдал назад посетитель, — По состоянию здоровья. Шумы в сердце, причина уважительная.
— Уважительной причиной является лишь смерть, — отрезал доктор, — Что теперь, из-за шума законы менять?
— Анестезия? — прошептал гость и, устыдившись собственной слабости добавил: — Местная.
— Обезболивание запрещено, — напомнил доктор. — Для нашего случая абсолютно противопоказано. Да и потом, взгляните на рецепт. Десять ударов. Бычий хлыст. Еще и интервалы прописали удвоенные. С вашим-то сердцем?
Посетитель судорожно сглотнул. Медсестра бумажным полотенцем отерла влагу с его висков.
— Неужели ничего нельзя сделать? — спросил визитер. — Я заплачу. Сами знаете.
— Знаю, — согласился доктор, — Заплатите. Строго по прейскуранту. Если хотите, например, хлыст импортный или после процедуры — отдельную палату.
— На лавке сдохну, — запричитал посетитель, раскачиваясь в стороны.
Подстраиваясь под амплитуду гостя, за его спиной грузно переминалась с ноги на ногу медсестра.
— Вы голубчик, пенитенциарную медицину недооцениваете, — огорчился врач. — Дня три уйти не дадут. Куда направили? В Южный округ? Там прекрасные экзекуторы. Кандидаты наук. Есть литераторы. Вы случаем не писатель?
— Математик.
— Жаль. Я бы вас к такому мастеру определил… Специализируется на современной литературе. Пережившие его курс обильно лауреатствуют.
— Неужели? — твердил свое гость.
— Да что вы, право, заладили, — рассердился доктор, — неужели, неужели… Чем я-то могу помочь? Разве что по закону…
Гость шумно втянул воздух и ввинтился затылком в подбрюшье медсестры. Он пытался сфокусироваться на переносице доктора, но мутный взгляд то и дело поскальзывался на жирной позолоте оправы.
— По закону, — доктор выдержал паузу, — нарушитель имеет право на передачу до половины ударов аффилированным лицам. Только физическим, конечно.
Видимо, в последней фразе заключалась шутка, так как врач после нее сухо каркнул и посетитель ощутил трепыхание Зиночкиного живота. Сам приговоренный улыбнуться не сообразил.
— Любезнейший, вы с нами? — участливо спросил доктор.
Пациент молчал. Взгляд его бессмысленно плавал по комнате.
— Зинаида, добавьте резкости, — велел доктор, и пациента взбодрила свежая волна нашатыря.
— Как это — передать удары? — переспросил гость.
— По взаимному согласию, — пояснил врач. — Диктуйте список, и Зинаида разошлет повестки.
— Что диктовать? — переспросил пациент.
— Имена кандидатов, — пояснил доктор. — Вспоминайте знакомых, готовых принять за вас хлыст. Один удар снести каждый может. Тем более что добровольцам полагается немедленная реабилитация. Вреда здоровью никакого. Сплошной адреналин.
— Не знал, что так можно, — воспрял духом посетитель. Даже попытался выпрямиться и переполз затылком по животу Зинаиды повыше, под теплый навес груди. — Обождите сутки, я непременно человек пять найду. До телефона доберусь и тут же стану искать.
— Вы еще объявление дайте, — съязвил доктор, — что требуются добровольцы.
— А хорошая идея, — подхватил посетитель. — По объявлению наверняка откликнутся. Есть же люди, которые это дело любят. Тем более если я им немного…
— Приплатите, что ли? — уточнил доктор.
— Ну да, — кивнул головой посетитель.
— Айда, — срифмовал доктор. — Много вас таких умных. За деньги нельзя. И вообще незнакомых нельзя. А из знакомых можно лишь тех, кто вам дорог. Эффект терапии — в осознании. И если друг примет ваши удары, то вы спасителю обязаны сострадать. Иначе какой смысл? Понимаете?
— Понимаю, — поспешил согласиться пациент. — Иначе смысла нет.
Он застыл с отсутствующим лицом. Попытался вспомнить.
Пять человек за пять десятилетий жизни. Вроде немного. Должен справиться. Ведь был же школьный друг. Пионерия. Самое счастливое в мире детство. Так они верили. Да и теперь. Память, умноженная на коэффициент юности, всегда больше, чем реальность, раздробленная дряхлением души.
— Есть имя, запишите, — попросил гость. — Хотя не надо. Не явится. Полагаю это он донес.
— Вы не любите людей, голубчик, — мягко пожурил доктор. — Что за жаргон такой? Уведомил не этот. Поверьте. Еще имена?
Институтские друзья. Говорят, связь самая крепкая. Вот уж действительно, алхимия четырех субстанций. Пот, кровь, вода, спирт. Вкалывали в студенческих бригадах. Драки с местными. Ночные купания голышом. Страна мутировала. Короткая эпоха, когда каждый думал про государство «мы».
Мы с талонами в длинных очередях. Мы без гарантий и без работы. От бесконечности горизонтов радостно. Мы выстоим и преодолеем. Студенческие пирушки, с тостами и без.
— Запишите еще кандидатуру, — сказал посетитель. — А кто уведомил, позвольте узнать?
Доктор поднял глаза от бланка, поправил очки, словно подвел прицел на гостя, и спокойно сказал:
— В органы правопорядка написал я.
— Вы? — переспросил гость.
После института — работа. Злое время. Все на стройки капитализма.
В стране темно. Судя по звукам ночной канонады, делят уже не палатки. По телевизору — кадры телесных наказаний. Пока не у нас, а во временно сопредельном государстве. Держава треснула. Таймер сработал на отметке «ноль-ноль», и рвануло в сердцевине. Краснокирпичный зубчатый изломом по линии «мы — они».
Человек человеку — волк. Соучредителям — лютый волк. Государству — волк изворотливый. Но волкам надо держаться в стае. Банда, фирма, союз, коллегия, комитет. Все горланят по сигналу тамады «Нашей команде гип-гип-ура!».
Кто выжил? Удивительно немногие. По меньшей мере в памяти.
— Вы пишите?
— Да. Диктуйте.
Шарик катится по бумаге. Оттирается от сиреневой пасты. Следит по бланку именами бывших друзей.
— Не могу поверить, что вы нажаловались, — произнес гость.
— А кто же? — Доктор уставился на собеседника. — Медицина должна искоренять причины болезни. Социальная неуверенность — корень любого недуга. Счастливое, уверенное в завтрашнем дне общество выращивает здоровых оптимистичных людей. Годных к труду и обороне. Критика власти — это злокачественное образование, которое надо подавлять, пока не пострадали здоровые клетки.
— Вы же наш семейный доктор, — сопротивлялся посетитель. — Столько раз спасали. Буквально с пеленок.
— С рождения о человеке заботимся, — подтвердил доктор. — Как говорится, «от скарлатины до гильотины». Клятву Гиппократа не нарушал. Девиз «Не навреди». Но ведь не все болезни лечат молоком с медом. Чем горче лекарство, тем меньше шанс рецидива. Вы слушаете?
Пациент набирал в памяти команду спасателей.
Еще женщины. Говорят, человек помнит себя с трех лет. В отношении женщин — с тридцати. До этого все происходило ярко, остро, болезненно. Но с кем-то другим. Бестелесность памяти. Немое бело-белое кино. Смытая пленка. Интересно, к какому возрасту четвертое десятилетние жизни, будет казаться не твоим? Или оно уже по факту стало не твоим? Жена изменяла. Страна не жаловала. Уходила не сразу. К бандиту или офицеру, кто их различает теперь? Тогда были силы поднажать и остаться хозяином, но сдрейфил. Просила не беспокоить. Даже не звонить. Общались через адвокатов. В тождество «Страна — это мы» кто-то подставил местоимение в третьем лице.
— А вот вы бы, голубчик, — голос доктора оторвал посетителя от воспоминаний, — вы бы разве не сообщили, если ваш знакомый запутался? Пошел по неверному пути?
— Я бы… — Гость замотал головой, но заметив, что доктор приготовился писать, коротко ответил: — Да. Обязательно сообщу.
Врач одобрительно кивнул, сделал пометку в бланке, а воспоминания понеслись дальше.
После сорока — стабильная семья. Третья. До этого случались свадьбы-блиц. Коротко. Нокаутом. Не навсегда. То, что женщине дано от рождения, мужчина постигает на пятом десятке. Осязаемое счастье глагола «есть» вместо призрачной надежды «быть может». Мужчина в возрасте ползет к теплу. Становится уязвимым. Мягкобрюхим, как потерявший панцирь омар. Таких легко женить, если кто-то позарится.
Рождение детей приоткрывает дверь для появления смерти. Пока не главным действующим лицом. Косматая старуха крутит интрижки с ровесниками. Ты прибываешь только к финалу. На авансцене — баба с косой и бывший однокурсник. Пристраиваешься к хору плакальщиков. В потоке соболезнований звучит не жалость об ушедшем, а ошарашенное: «Неужели и наш год признали годным к призыву»? В скорбных позах застыла супруга и родственники по ее линии. Интересно, жена согласится на один удар ради него? Вряд ли.
Давно разошлись. Он работал, она жила на его деньги. Он возвращался домой измочаленный и всюду обнаруживал следы циничных измен. Пьяный разгул, дым коромыслом, блатные аккорды вибрируют в каждом углу. Пропадали вещи. Она не признавалась. На все упреки отвечала лозунгами о верности и долге. При попытке диалога сразу переходила на крик. Потом оказалось, что все имущество, машины, деньги, права, ему уже не принадлежит. Судиться без толку. Правосудие на стороне ответчицы. Чаще она выступала истцом. И обвинителем. Как он любил ее раньше, а теперь она со смаком примеривает роль палача.
— Сколько можно еще записать? — спросил пациент, вынырнув из воспоминаний.
— Да полно мест, — подбодрил доктор. — Вы не так уж много вспомнили.
Пациент задумался.
— Родителей нельзя, — предупредил доктор.
— Почему?
— Отсутствует терапевтический эффект. Большинство детей, самопожертвование со стороны родителей воспринимают как естественный поступок. Даже обязательный. Так что никакого сострадания дети не испытывают.
— Дайте еще подумать, — попросил пациент.
— Люди ждут, — напомнил доктор. — Хотите из списка доноров добавлю?
— Откуда? — переспросил гость.
— Вы от донорства бегаете, но многие желают принести пользу в случае смерти. Хотя бы в виде органов. Донор уполномочен выбирать круг реципиентов.
— Неужели кто-то меня указал? — удивился визитер.
— Да, — подтвердил доктор. — Имена назвать не могу. Женщины, вами брошенные. Помнят вас молодым. Хотят пригодиться снова. Жертвы часто мечтают погибнуть во имя собственного палача. Оформляем повестки донорам?
— Отправляйте.
— А вы, кстати, сами донорскую форму не подпишете? — поинтересовался врач. — Печень у вас в товарном состоянии, селезенка вполне. Экзекуторы при процедурах донорские органы по возможности щадят.
— Я подумаю, — промямлил гость.
— Пока подпишите обязательство о неразглашении — и свободны. Не вздумайте прогулять. А то хуже будет.
— Два раза не умирать, — возразил пациент.
— Поверьте мне, между страхом смерти и смертью как единственным желанием существует значительная разница, — заверил врач.
***
Первой повестку получила жена. Посмотрела с презрением и заявила: «Я предупреждала. Трепло!» Вышла, хлопнув дверью на кухню.
Пришло несколько телеграмм. Общий смысл: «Рад помочь. Но в этот день никак». Командировки. Отпуска. Защита диссертаций. Такие вещи планируются заранее, и перенести сроки нет никакой возможности.
Институтский товарищ пообещал выслать денег и в дальнейшем заботиться о семье.
Много сообщений с рекламой. От ритуальных услуг до помощи в уходе за больными.
***
На экзекуцию прибыл вовремя. Даже спал нормально всю ночь. Не потому что железные нервы — а не верил, что бить будут. Физические наказания ввели недавно, и никто не допускал, что подобная дикость вообще возможна. Конечно, к этому все шло, но как-то постепенно. Без резких смен курса и поводов для протестов. Все голосовали единогласно. Исцеленные молчали. Вражеским агентам не верил никто. Всех, кому верить не хотелось, считали агентами.
Пациент отметился у дежурного. Сдал вещи в хранилище. Отдельно на вешалке — черный шерстяной костюм. Шов разошелся на спине — но кто там будет смотреть. Поношенные ботинки в мешочке. Новые жена взять не позволила. Получил номерок и тут же потерял. Случайно выбросил в урну с кучей шелухи от семечек. Шелуху обнаружил в кармане брюк и в экзекуторскую тащить постеснялся.
Спустился в подвал. Залы ожидания разглядел сразу — ярко освещенные боксы в конце коридора. Внутри оживленно. Добровольцев собирали загодя. Замерить давление. Провести инструктаж. Мужчина всмотрелся.
Первый бокс полон народа. В другом — одинокий женский профиль. Три оставшиеся пусты.
— Какой из них твой? — пробормотал мужчина.
Пошарил в карманах, разыскивая направление. Бумажки не было. Память подсказывала, что предписано явиться в бокс номер один. Удобная комната. Даже показались в переполненном помещении знакомыми несколько лиц.
Пациент засомневался. Можно ли верить памяти? Как правило, нет.
Прибавил шаг.