Лирические фрагменты.

Боялись опоздать и объезжали сутолоку центрального перекрестка по плохо расчищенным переулкам. Старенький джип то и дело пугал пассажиров проскальзыванием всех четырех колес по  снежному месиву. Пару раз машину кидал в занос сам Алексей – ему нравилось играть в ночные гонки. Точнее, нравилось слышать протяжное женское «ооох», когда машину тащило юзом.

Торопились зря. Ни на условленной электричке, ни на следующей никто не приехал. Поезда останавливались, и из разъезжавшихся с шипением дверей вываливались толпы пассажиров. Прибывшие осторожно скатывались по крапленым желтым песком лестницам и спешили по домам на проводы года уходящего.

– Я пойду, – сказал женщина,–  как-то нехорошо вас задерживать.

– Вы меня очень хорошо задерживаете.

– Скоро полночь.

– Боитесь, что карета превратится в тыкву?

– Страшнее, если кучер в крысу.

– А принцесса, в кого?

– В дурнушку принцесса превращается. Замызганный халат, грязные ногти, волосы секутся.

– С двенадцатым ударом?

– Все по-разному.

– Но потом принц найдет избранницу по потерянной туфельке, и  опять все красивы и счастливы.

– Принц    счастлив. Новая избранница, которой подростковая туфелька подошла – тоже ничего так, довольна. Не понимает, чтолет через десять престарелый принц новую дуру на эту туфельку ловить побежит.

Потом закружило. Алексей даже ощутил неловкость перед  старыми товарищами, на Новый год к которым он не доехал. Представлял себе, как сидят те сейчас в большой московской квартире, осоловев от обжорства и алкоголя, который на четвертом десятке лет уже  не добавляет веселья, а лишь тяжело тянет ко сну. А он тут, дезертир, сбежавший с обязательного ежегодного мероприятия, хохочет на шуточной викторине, сгибается в три погибели, протягивая  за руку  через ручеек незнакомую подружку, залихватски распевает «Бояре, вы зачем пришли» и обнимает Ольгу не сумевшую разбить схваченные замком руки.

Кидались снежками, лепили снежную пару с ненужными детям подробностями, соревновались, кто оставит лучший отпечаток в белой целине. Сложность заключалась в том, чтобы упасть наотмашь спиной в глубокий снег, а затем встать так хитро, чтобы не обвалить форму. Тут требовалась помощь, и Алексей поспешил протянуть руку рухнувшей на спину Ольге. Тут же помощь предложила другая рука, в ярко-оранжевой перчатке. Ольга выбрала руку Алексея, и он с силой выдернул ее из сугроба. Дернул, пожалуй, даже слишком сильно, отступил,чтобы поймать равновесие, споткнулся очью-то ногуи завалился на спину, увлекая за собой Ольгу с ее невозможным «ооох». Их лица оказались совсем рядом. Они затаились от всех на дне глубокого снежного окопа. Алексей залюбовался снежинками,вплетенными в веер Ольгиных ресниц, она очень по-свойски стряхнула снег с его белой бороды изасмеялась:

– Да ты и впрямь настоящий Дед Мороз!

– Будешь моей Снегурочкой?

Ольга не успела ответить, она вдруг начала отдаляться, полетела вверх и оказалась на плече инициативного дурака, который схватил пленницу , подражая бегу оленя, поволок  ее в дом.

Ольга просыпалась поздно – любила работать по ночам.

Алексей обычно вставал часов в семь, успевал до пробуждения Ольги запустить нехитрый механизм деревенской жизни: растопить камин, вскипятить воду, полить огород  или расчистить дорожку от крыльца до калитки. Часам к девяти Алексей, весь упругий, налившийся энергией, возвращался в спальню, чтобы первая улыбка этого дня досталась ему.

Спала Ольга обычно на спине, закинув голову на низкой подушке, обнажив два крупных передних зуба. Просыпались у Ольги сначала  веки – они вздрагивали, оживали морщинками в уголках,  трепетали  ресницы. Ольга улыбалась, потягивалась: выкинув локти вверх, заломив кисти к затылку, вытянув невесомые свои щиколотки из ставшего вдруг коротким одеяла. Не открывая глаз  и  с сонной улыбкой, Ольга перекатывалась на правый бок, выбрасывала левую руку вверх, перехлестывала ею через весь диван и тянула к себе, как невод из глубины морской. Если Алексей успевал улечься после утренних трудов обратно, то невод Ольгиных тонких пальцев  приходил полным, она прижималась к Алексею грудью, животом, бедрами, пропитанными еще горячей, сонной негой.

Алексей подносил ладонь к виску Ольги, освобождал от паутины волос щеку, продавленную узором подушки, пробирался пальцами по шее, к тонкому совсем, под шлемом волос, затылку. Удерживая голову Ольги в своей ладони, Алексей приникал к ее лицу губами и сначала дыханием, а после внимательным перебором губ, совершал ритуал пробуждения теплых век, изломанных бровей, высокого лба. Перемалывал губами нежно морщинки в уголках глаз. Запрокинув  голову Ольги, проходил дыханием по ее шее, прикусывая по-щенячьи зубами хрупкую линию от пульсирующих выступов скул до упрямо выпяченного вперед подбородка.

Ольга пыталась поймать озорничающий рот, но Алексею удавалось удержать ее, пока их губы не сближались почти вплотную. Она хватала ртом Алексея, вдыхала его в себя, и дыхание их делалось общим. Ольга становилась изгибом тела, стоном, текучестью языка. Мужская рука соскальзывала с затылка Ольги  на  ее спину, крепко прижимала, так что грудь ее размывалась по  груди Алексея, затем сильная рука падала вниз и сращивала  их  животы. Рука текла ниже, Ольга, забросив бедро на Алексея, обвивала его икрами и хорошо, что в этот день они никуда не торопились.