ГОСПОДИН ХОРОШИЙ

Некоторые люди до полного звания, так никогда и не остепеняются. Из имени вырастают, а вот Иваном Николаевичем, например Петровым, не становятся никогда. Так и остаются Ваньками, если человек без претензий, или в лучшем случае именуются строго по батюшке, что тоже обидно, словно не нажил человек за сорок лет ничего собственного.

Наш Николаич жил вроде при окладе и животе, а все равно весь какой—то в обращении был уменьшительно—ласкательный. Главное, он сам этот культ умаления личности поддерживал и вечно что—нибудь такое вытворял, чего трехзначный Иван Николаевич Петров в жизни бы совершить не мог.

Николаича любили. Немного свысока. Немного жалели — вот ведь мог бы стать успешным человеком. Приглашали всюду с удовольствием.

В компании такой человек незаменим. Он не руководитель застолья. Не из тех, кто по заученному тексту объявляет, за что надо пить до дна. Пока ответственные работники тамадят, Николаич помалкивает в свою тарелку и ножиком подправляет мохнатую шубку на ломтике жирной сельди. Пока гости новостями через стол перекидываются, Николаич не перебивает. Да и какие новости в компаниях выдержки от сорока до шестидесяти — дети рождаться уже перестали, сами умирать еще не начали.

Зато когда над столом повиснет осоловелая тишина — люди солидные, немолодые, поели—выпили, не танцевать же идти, — тут Николаич обязательно с каким—нибудь бенефисом влезет. Например, анекдот расскажет на грани фола. Такой, что громко засмеяться неприлично, но обязательно в знак легкого неодобрения покачать головой.

Или про себя насочиняет. Так наврет, что все непременно поверят. Может заставить всех в дурацких играх участвовать. Люди отмахиваются, «мы же не маленькие дети», но он приставучий. Уляжется, например, на диван и заявит, что никто из—за стола не выйдет, пока его шараду не разгадают. А так как на диване в тот момент заседает женский президиум и Николаича без конфуза с дамских коленок не скатить, приходится всем за шараду браться.

Диван тот, кстати, старый, тканевый, весь в узлах и затяжках, но хозяева его хранят как воспоминание о романтической юности. Или как напоминание об убогой зарплате заслуженных инженеров. Так моя жена говорит.

По женской части Николаич тоже не по возрасту ретив. Он, как правило, холост, часто влюблен — но девушек своих в компанию не водит. И я бы не водил. Не столько потому что жена не разрешает, а потому что попробуй приведи нового человека на вечеринку, где все друг друга знают подробнее лечащего врача. Новичок подвергается детальному просвечиванию. Не со зла, а от скуки. Найдут тысячу недостатков, и не дай провиденье, если у гостьи хоть какой изъян действительно имеется. Еще пять лет будут выговаривать.

Так что Николаевич всегда приходил один и в нашей компании исполнял роль мужского внимания. Подозреваю, что дома у него хранилось полное собрание комплиментов в подарочном издании. Перед встречами он их в обязательном порядке пролистывал. Достанет список гостей, выковыряет с полки томик «Комплиментов для полных» или брошюрку « Как похвалить брюнетку», а после дамам цитирует. И каждый комплимент — с подходом к ручке, с касаниями талии и даже в шейку может горячо выдохнуть, так что искрой пробивает заряд от вспыхнувшего розовым ушка до громоотвода высокого каблука.

Другим такое не позволяется, но с шута какой спрос? Даже спокойнее, когда после застолья мы в креслах оседаем сладкой полудремой, а Николаич со всеми дамами затеваем сеанс одновременной игры в амур—лайт. И женам весело, и нас не беспокоят. На восьмое марта он всех жен в порядке очереди перетанцовывал. Двигается он, надо сказать, не без изящества, которого от такого грузного кавалера и не ожидаешь. Вообще недурен собой. Чист лицом и ясен взглядом. Моя жена шутит, что второй причиной всемирного потепления следом за парниковым эффектом является улыбка Николаича. От такой улыбки тают не только арктические льды, но даже сердце нашей кастелянши — неделями потом спрашивает, как там наш шутник поживает.

Одевается Николаич тоже всегда на десять лет назад. Не в смысле моды, а в смысле возраста. Я на галстуках не настаиваю, но рваные джинсы, нашейные платки и гавайские рубашки в пятьдесят лет — это уже даже не ребячество, а раннее слабоумие.

Однажды в нашей компании новенькая появилась. Васильковая такая барышня, лет около тридцати, круглые коленки под воздушным воланом, остальное — глаза. Хотя все и при женах, но появление одиноких красавиц компанию очень мобилизуют. Мы внутренне подтянулись, разговор за столом оживился, выкатился из многолетней вязкой колеи. Сверкнула пара острот. Блеснула оригинальная мысль. Оказалось, что мы еще можем быть вполне интересны. По меньшей мере — сами себе. Почти как раньше, когда старались очаровать своих пока не жен. Да и пяток лет после свадеб были хороши. Зачем—то кокетничали с женами уже не своими. Потом успокоилось. Попривыклось.

А Николаич, тот как васильковую фею увидел, ринулся на нее без объявления войны.

— Ах, Ева, — говорит, — Вы же с первой женщиной земли практически однофамилица.

И передвигается в сторону новенькой по дивану со скоростью три узла в час.

— Первую женщину, звали Лилит, — отвечает Евгения. Ева, как вы поняли, это только сокращение от Жени. И продолжает: — Но первый мужчина не потерпел равной рядом с собой.

Значит не только красивая, но и на язык остра. От этого у Николаича совсем ум за разум зашел.

— Ах, Евушка, — говорит, — а давайте с вами уплывем на необитаемый остров. Я унаследовал один такой в нагрузку к графскому титулу. Будем жить как люди, если не первые, то, по меньшей мере, единственные. Без телевизора и газет. Потому что, Ева, когда я вижу ваши глаза, никакого телевизора мне не надо. Читаю в ваших очах и последние новости, и прогноз погоды на завтрашний день.

Совсем почти к даме Николаич пристыковался, а Еве отодвигаться некуда — с края дивана сидит, к шерстяному валику жмется, уходом своим боится всех обидеть. Человек значит, не только умный, но и деликатный.

А наш товарищ чушь плетет и, самое ужасное, комизма своего положения не понимает. Он рядом с Евой даже не чудовище с красавицей. Даже не горбун с Эсмеральдой. Хуже. Просто какой—то мезальянс в квадрате. Но сам себе он, видимо, д’Артаньяном кажется, а краснеть за него, следовательно, приходится всем нам.

Сидим, смущенно переглядываемся, моя жена его в коленку под столом пару раз ткнула — она это пребольно делает, если например, к лишней, по ее мнению, стопке потянуться, или забуксовать взглядом в изгибах не родственной дамы.

— Вы, Евушка, скорее думайте, — гнет свое Николаич, и на тычки вроде внимания не обращает, — А то здесь на необитаемый остров уже очередь выстраивается. Вот дама справа, мне под столом коленку поглаживает, чтобы, видимо, в очереди на остров вперед продвинуться.

Тут жена моя вспыхнула и из—за стола вскочила, так что чуть салатница не опрокинулась.

— Горим! — заявляет и на кухню пальцем показывает.

Мы принюхались — и правда: тонкий дымок из—под двери потянул и индейкой нехорошо запахло. Все вскочили и на кухню ринулись. Конечно, когда такая толпа бежит одну духовку выключать, то от дружности трудового порыва один вред — толкотня в проходах, теснота на кухне. В результате, индейка спасена, а мы все сгрудились вокруг многострадальной птицы. Кроме Николаича с новенькой.

Жена моя дверь прикрыла и обвела нас суровым взглядом.

— Стыдно, — говорит.

— Стыдно, — киваем мы.

— Как же он не понимает, каким идиотом выглядит, — добавляет не моя жена.

— Полным идиотом, —соглашается публика.

— Мы его единственные друзья, — констатирует другая не моя жена. — И если глаза товарищу не раскроем, то кто же? Пока над ним смеются, а скоро бить начнут.

— Начнут, — соглашается муж докладчицы и так кулаки сжимает, словно уже сейчас пожилому ловеласу врезал бы с удовольствием.

— Докажите свою дружбу, — подвела итоги совещания моя супруга.

Дверь приоткрыла, шею в щель просунула и сладким голосом протянула:

— Евочка, вы нам тут на кухне не поможете?

— Сейчас, — отвечает та и с дивана поднимается.

Пока Ева шла, супруги нас всех в комнату выпихнули. Как стеснительных первоклассников на сцену Дворца пионеров. Выстроились в шеренгу. Стоим, как дураки, не знаем, с чего начать. Я назад оглянулся, думал, в прихожую прошмыгну, и перекурю неловкий момент на лестничной клетке. Но за спиной обнаружил безжалостный заградотряд в лице супруги.

— Послушай, Николаич, что мальчики тебе сказать хотят, — начала за нас супруга и пихнула меня в спину.

— Не подумай, Николаич, — промямлил я. — Мы по дружбе…

Замолчал, совсем не зная, что говорить, но рядом со мной второй докладчик выскочил. Тоже подозреваю, не без помощи благоверной.

— Только не обижайся, — заявил второй.

— Глупо на правду обижаться, — добавил третий, который от поощрительного толчка в спину чуть лицом в ковер не ткнулся.

Николаич на нас смотрел еще нездешним взглядом — любовь и разумных людей дураками делает, а если человек с фантазиями и легковоспламеняющийся, то влюбленность нивелирует умственные способности до уровня полного идиотизма.

С другой стороны, Николаич на свете пожил уже достаточно и понимал, что разговор «по дружбе» редко бывает приятным. Мы слово за слово все выложили. И про возраст. И про внешность. И даже про материальное положение. С примерами из народного эпоса. Жена моя зачем—то про волосы в носу заметила. Я попытался смягчить, но только еще глупостей наговорил.

Мы бы еще час говорить могли — когда людям стыдно себя слушать, то они остановиться не могут. Однако я заметил, что слова наши до товарища дошли. И он сказанным проникся. Заметив это, все вдруг, как по команде, повернулись к кухне и колонной по одному ретировались. Жена моя хотела, что—то добавить, но, взглянув на Николаича, молча вышла. И дверь за собой тщательно захлопнула. И на нее спиной улеглась. Словно тяжелые мешки таскала и наконец выдался момент отдохнуть.

Мы же, не сговариваясь, прошагали к холодильнику, распахнули дверцу и прямо из горлышка, передавая друг другу, сделали по паре очень основательных глотков. Случается порой, в горле такая сухость, которую водой из—под крана никак успокоить нельзя.

Вот и вся история, собственно.

С тех пор Николаича мы не видели. Да и собираться стали реже. Без Николаича совсем стало тухло за столом. Перезванивались только по самым значительным поводам. Пока еще не по печальным, слава богу.

На последний полувековой юбилей в нашей компании пришел человек, похожий на Николаича — в костюме, галстуке, при часах. Но такой тусклый человек, с такими невыразительными глазами, что если бы не представлялся он Петровым Иваном Николаевичем, то я бы его сразу и не узнал. Буквально за год наш товарищ изменился на пару десятилетий: высох, обвис, вместо улыбки на все отвечал кислой гримасой согласия.

— Что же вы, Иван Николаевич, за собой следить перестали, —попыталась пошутить моя супруга.

— Зачем за собой следить? — отвечает гость. — Для этого друзья существуют.

За столом мы Петрова так и не услышали, а при первой же возможности он тихо исчез.

Васильковая барышня на том юбилее тоже, кстати, была. Порхала по залу распушенными ресницами.

— А где ваш товарищ? Такой смешной, — спросила Евгения у меня, когда Петров уже удалился.

— Да знаете, — ответил я даме, — не смог прийти по состоянию здоровья.

— Жаль, — ответила Ева. — Я бы с таким на необитаемый остров, наверное, согласилась.