МАША И МЕДВЕДЬ

Москва. Март. Яркое утро. Звонкие каблучки выбивают на влажной мостовой марш новой надежды. Город, бессильный перед натиском весны, извещает о капитуляции распахнутыми створками свежевымытых окон.

Лишь двухэтажный особняк в стиле сталинского ампира прячется в тени последним не захваченным весной редутом. Второй этаж рассечен массивной дверью приемной. В кабинете руководителя доминируют портрет над высоким офисным креслом, массивный стол с приставкой для заседаний, дорогие настенные часы. Под портретом негромко беседуют двое.

— Так что, Петруха, такая бумага есть, а откуда ноги растут — пока не знаю, — сокрушается жирный старик с лицом, подернутым тоской утреннего похмелья.

Зовут старика Силин Адам Палыч. Он устало массирует подглазные мешки. Галстук ослаблен, пиджак расстегнут, пузырь живота вывешен над брючным ремнем.

— Чушь какая—то, шеф, — сокрушается в ответ Петр Сергеевич Котиков — губастый блондин в золоченых очках.

— Может, и чушь, но я у тебя до вечера с проверкой, — Силин вместе с креслом разворачивается к окну, — пусть сами разбираются.

Кабинет принадлежит Котикову, но Силин по—хозяйски развалился в директорском кресле. Петр Сергеевич руководит лишь филиалом, а Адам заседает в совете директоров головного холдинга. Да и по партийной линии Силин на две головы выше.

Гость прихлебывает безвкусный чай и хмуро смотрит весну за окном. Город блестит. Капель прописывает под линиями крыш многоточия проталин.

— Хороша штучка, — прерывает Адам Павлович молчание, что—то все же рассмотрев в весне положительное .

— Грех жаловаться, — соглашается Котиков, пытаясь разглядеть предмет одобрения.

Из окна в декорациях ранней весны видны лишь центральный подъезд, случайные прохожие и черная иномарка, которую протирает персональный водитель белобрысого.

— Твоя? — спрашивает гость, пребывая в заоконной действительности.

— Вы же вроде одобрили? — удивляется Петр Сергеевич.

— Одобрил чего?

— Машину!

— Да какая машина, я про девку спрашиваю рыжую. Твой водила только что привез.

— Так это Машенька из бухгалтерии! — Котиков радуется разрешению недоразумения. — Жена водителя. Она, вообще—то, сейчас с ребенком на больничном. Но я попросил всех быть. Вот Иван, пока ездил, ее на работу и прихватил.

— А ты еще не прихватил? — спрашивает пузатый и жесткими пальцами нехорошо показывает, как надо прихватывать.

— Как можно, Адам Палыч!

— Можно—то, Петруха, по—всякому, — отвечает гость и направляется в приемную.

Приемную украшали аградные грамоты и фотография Котикова за спинами важных персон. По центру стены — внушительный постер с медведем, раздувающем трехцветное полотнище.

— А ты, Верочка, все хорошеешь, — приветствовал Силин главу секретариата.

— Вашими бы устами да мед пить, Адам Палыч, — притворно смутилась та.

— Надеюсь, начальство не обижает?

— Никак нет, — ответил Котиков за секретаршу.

— Молодца! — одобрил Силин. — Проверенные кадры у нас на вес золота.

Лишь недавно Верочка проставляла традиционный тортик в обмен на поздравления с совершеннолетием. Текст поздравлений и возраст именинницы не менялись уже много лет.

— Эх, Верочка, будь я лет на десять помоложе… — любил говаривать Адам Палыч, притворяясь, что собирается прихватить ее за пышную талию.

— Да вы, Адам Палыч, мужчина еще хоть куда, — отвечала Вера Степановна, уклоняясь от не слишком настойчивого покушения.

Котиков надеялся, что визит шефа ограничится пробежкой по коридорам и заседанием в буфете. Но проверяющему словно шлея попала под хвост — он заглядывал во все углы и придирался решительно ко всему. Сопровождающие чувствовали, что кому—то обязательно достанется, и пытались перепихнуть опасность в чужой департамент.

Разразилась гроза в бухгалтерии. Загремело прямо надо головой Машеньки. Молча полистав взятую с ее стола папку, Адам Палыч драматически обвел аудиторию взглядом и развел руками в жесте возмущенного недоумения.

— Да у вас тут с головой—то все в порядке? — вступил он.

— Что с головой? — не совсем в тему поинтересовалась Машенька и проверила целостность прически.

— Вот и я спрашиваю, что с головой? — подхватил проверяющий на тон выше. — Мы оплату участников как должны проводить?

— Но Адам Палыч! Я вам все объясню.

— Что мне объяснять? Думаете, я слепой? — грозно шипел проверяющий и тыкал пальцем в страницы.

— Адам Палыч, позвольте, — отбивалась Машенька.

— Это вы позвольте! Что это? А это! — Седой держал открытую папку в левой руке, правой же доставал ведомости и, потыкав ими Машеньке в лицо, широким жестом отбрасывал на пол.

Усеяв пол бланками, Силин швырнул папку на стол и стремительно покинул бухгалтерию. Дверь грохнула, главбух бессвязно наорала на подчиненных и, истерично всхлипывая, побежала в дамскую комнату. Оставшиеся затаились за мониторами. Машенька к скандальным ведомостям не имела никакого отношения, но пока она ползала по полу, собирая разбросанные бумаги, спиной ощущала осуждающие взгляды коллег.

По общему мнению, Машенька была хороша. Не красива, не гламурна — но именно хороша. С карими глазищами мультяшного олененка, смешливыми ямочками на щеках, детской припухлостью губ и огненными прядями волос. Одевалась Машенька по средствам — то есть просто и недорого. Белые блузки, подштукатуренные гуталином туфли. Тщательно отглаженные воланы придавали фигуре воздушность и заодно прикрывали то, что иные дамы пытаются выпятить.

С будущим мужем Машенька познакомилась здесь же, в конторе. Иван работал шофером. Сначала в отделе снабжения, потом вырос до персональщика.

В день проверки Иван ходил за комиссией на случай, если начальству что—то понадобится. Крики Силина слушал из коридора, еле увернулся от экспрессивного выхода главной бухгалтерши. Воспользовавшись суматохой, Иван проник в бухгалтерию и попытался помочь жене собрать с пола бумаги, но тут зашла Вера Степановна и вернула водителя на место. «А вам, Мария Васильевна, велено в четыре, в приемной», — очень строго приказала секретарша.

Комиссию Иван нагнал уже в буфете. Из допущенных за стол с руководством лишь двоим позволялось отрывать рот для действий, не связанных с приемом пищи. Но и Петр Сергеевич, и Вера Степановна молчали, следя за флюгером начальственного настроения. Густой борщ и обязательные под горячее сто граммов разогнали остатки грозы.

— Ну что же, Петр Сергеевич, иди готовь документы, — распорядился Силин. — А мне тут еще кое с кем надо пошептаться.

— Документы готовы, Адам Палыч, — доложил Котиков через час и жестом пригласил гостя за стол заседаний, украшенный широкобедрой бутылкой и нехитрой закусью.

— Ай, молодца! — одобрил Силин, утомленный беседой с замом по безопасности. — Раскидывай.

По кабинету поплыли шоколадные тона армянского коньяка.

— Ну, будем! — произнес гость, закрепляя емким тостом свою власть над будущим.

— Обязательно будем, Адам Палыч, — поддакнул Котиков.

Первый тост тянули молча, вкусно втирая шоколадное жжение в нёбо. Сочащиеся желтизной дольки лимона, полупрозрачные лоскуты мясного ассорти, нежный жирок малосольной семги остались нетронутыми. Балласт закуски осаждает первый хмельной восторг.

— Ну что, Адам Палыч? — выспрашивал блондин, подливая коньяк собеседнику. — Есть какие новости?

— Больно ты шустрый, — морщился седой. — Процесс идет.

Облапив бокалы за пузатые днища, они толковали за жизнь. Приглушенный свет придавал беседе налет таинственности. Говорили с недомолвками, дополняя фразы жестами или записями на квадратике бумаги. Вещал больше старший. Рассказывал аппаратные сплетни. Никогда не употреблял полных имен, лишь отчества или прозвища. Произнося определительное местоимение «Сам», почтительно понижал голос и кивал в сторону портрета.

Как только бутылка обнажила дно, пропищал селектор и Вера Степановна бесшумно обновила композицию.

— Петр Сергеевич, — доложила секретарша, — в приемной Мария Васильевна.

— Ну, пускай ждет, — распорядился гость.

— У нее ребенок дома болеет, — напомнил Котиков.

Проверяющий обдумал затруднение.

— А муж на что? Иван чего высиживает? — предложил куратор неожиданную рокировку. — Пускай валит. Нам два водителя ни к чему, еще жопами не выросли.

— Что с Ивана толку—то? — возразила Вера Степановна. — Грудничок же у них.

Опытная секретарша хорошо знала, когда спорить позволительно.

— Больно вы, бабы, о себе мыслите, — проворчал пузатый. — Пусть сцедит по—быстрому.

— Вера Степановна, вы там распорядитесь, — подсуетился Котиков.

— А после дойки девку на ковер, — добавил Силин так гадко, что даже у стерилизованного на предмет совести Котикова кольнуло в груди острым неудобством стыда.

Распоряжение показалось Ивану диким, но привычно подумалось, что начальству виднее. Пока супруга сцеживала молоко, он покорно ожидал в приемной.

— Ты, главное, не спорь. Извинись, да и образуется. Он вообще мужик отходчивый, — помогала Машеньке в дамской комнате добрым советом Вера Степановна.

Машенька не понимала, за что именно надо извиняться, но уже чувствовала себя кругом виноватой. Когда затих шум отъезжающей машины, голос из селектора разрешил войти.

— Разрешите? — Машенька шагнула в кабинет.

— Раньше надо было разрешения спрашивать, — отрезал голос Адама Павловича.

Приглашения сесть не последовало. Из—под седого каре по женщине прополз липкий взгляд. Потом раздалось бульканье, и темнота зачавкала. Насытившись закусками, вновь принялась за Машеньку.

— Ну, и долго мы будем молчать? — поинтересовалась темнота голосом Адама Палыча.

Машенька не знала, что ответить.

— Да вы присаживайтесь, Мария Васильевна, в ногах правды нет, — предложил голос Петра Сергеевича после страшно затянувшейся паузы.

Машенька послушно шагнула вперед, опустилась на краешек низкого кресла и старательно оттянула край юбки на выпятившиеся коленки. Она не решилась отказаться от предложенного бокала, но тянуться к закуске постеснялась. Перетерпела мучительное жжение в горле, и хмель скоро притупил страх.

С этой стороны стола картина вовсе не казалась страшной — лица стали различимы и даже приветливы. Настольная лампа создавала почти домашний уют. После третьего тоста Машенька откинулась в кресле и заложила ногу на ногу.

Колокола соседнего храма печально отбили вечерню. С последним ударом колокола в кабинет заглянула Вера Степановна.

— Петр Сергеевич, я еще вам нужна? — осведомилась она у Котикова, глядя при этом на гостя.

— Нужна, дражайшая наша Вера Степановна, присоединяйтесь, — почти пропел Силин и подвинул даме стул.

Вера Степановна приглашение приняла. И как—то сразу оказалась хозяйкой стола. Выпила вкусно и в удовольствие; разбавила канцелярскую скуку в меру похабной шуткой; очень по—доброму о чем—то пошепталась с Машенькой, пока начальство покидало кабинет.

Руководители в компании дам приосанились. Мероприятие из кабинетной пьянки выруливало в дружеские посиделки. Галантно попросив разрешения, мужчины сняли пиджаки. Петр Сергеевич красиво разливал коньяк, а Адам Палыч оказался неплохим рассказчиком.

Пикантный матерок стал проскакивать все чаще. Сначала мужчины просили дам закрыть уши или спрашивали разрешения на украшающую рассказ непристойность. После стесняться перестали. Дамы, изображая смущение, прикрывали уши ладошками и как бы нехотя хихикали.

— Да вы хотя бы при Машеньке не срамились, — укоряла руководителей Вера Степановна.

— Кошмар какой, — густо краснела Машенька. — А дальше—то что?

— А теперь за то, что мы вместе, — поднимал тост Силин.

— Да еще в каком, Адам Палыч, — каламбурил Петр Сергеевич, указывая на дорогую обстановку.

Машенька постаралась незаметно отставить рюмку.

— Этот тост надо пить обязательно.

— Я уже не могу, — отбивалась Машенька.

— Тост принципиальный, его надо мочь, — настаивал Силин, и все осушали бокалы до дна.

— А вот рыбки попробуйте, — предлагал Котиков, и Машенька, стесняясь давно не виданной роскоши, подцепляла маленький кусочек.

Новый мир, сервированный вкусным коньяком и дорогими закусками, оказался не так уж и плох. Пару раз она пыталась вырваться домой, к больному сыну, и Адам Палыч препятствий не чинил.

— Конечно, поедем, вот выпьем и поедем, — обещал он.

Выпивать выпивали, но почему—то не ехали.

Сколько употребили всего, сказать сложно. Машенька помнила лишь, что было еще несколько «принципиальных» тостов и много непринципиальных. Потом, наконец, собрались и выпивали в приемной на посошок. После на капоте машины пили по «стремянной» и били о тротуар пустые бокалы.

Петр Сергеевич был изрядно навеселе, садясь в машину дурачился, издал указ, что сидеть ему между двух дам. Адам Палыч устроился спереди, отдал команду водителю и тут же сонно повис на ремнях безопасности. Проснулся лишь у подъезда дома, где Петр Сергеевич недавно обустроил новое жилье. Котиков пьяно и весело начал прощаться со всеми. Чуть не задушил в объятиях сидящего на переднем сиденье Силина. Потом обнял колени Веры Степановны и салон покидать отказывался.

Чтобы выманить директора, всем пришлось выйти. Раскланялись и переобнимались по второму кругу. Уже много раз собирались расходиться, но вдруг вспоминалось что—то важное. Прощаясь и перетаптываясь, вдруг оказались у подъезда.

— Ну, если директор приглашает, то отказываться неудобно, — подсказал Адам Палыч, подталкивая компанию к подъезду.

— А кто отказывается? — обиделся Котиков, хотя о своем приглашении решительно ничего не помнил.

Дамам идти в гости было незачем, но живот Адам Палыча мягко пропихнул сомневающихся в лифт.

— Вуаля! — видимо, по—французски сказал Петр Сергеевич, пропуская гостей в квартиру.

Многократные отражения в зеркальных шкафах прихожей превратили скромный визит в небольшой митинг.

— Ну что, хозяин, показывай свои хоромы, — распорядился Адам Палыч, подавив попытки дам остаться в верхней одежде.

— Да что тут показывать? — не без гордости указал Котиков в конец прихожей.

— Ух ты, еш! — Вера Степановна проследила за рукой и неподдельно изумилась патриотизму дизайнера.

Двухметровой ширины витраж отделял прихожую от гостиной. Фон витражной композиции был выполнен из тяжелого матового стекла. В центре по—хозяйски разевал пасть медведь. Окантовка, накинутая на медведя золотой сетью, удерживала в трехцветном силуэте заботливо подобранные цветные осколки. Молочно—белые фрагменты выстраивались в изгиб спины, оттенки синего господствовали на средних широтах, и красные лапы тянулись к полу. Со стороны гостиной витраж подпирал раскладной диван, предназначенный для просмотра телевизора и для гостей, решивших заночевать отдельно.

— Да, блин, — прокомментировал Силин в некотором замешательстве и толчком живота придал движению новый импульс

Экскурсия, прокатившись по спальне и местам общего пользования, оказалась на кухне.

— Да ты, я гляжу, достойно подготовился, — одобрил Адам Палыч богатый выбор выпивки и закусок.

Петр Сергеевич про подготовку не помнил и в изумлении застыл перед изящно сервированным столом.

Фигуру водителя в прихожей и чудесное явление угощений Котиков между собой никак не связал. Он уже парил в мире, не усложненном временными последовательностями и логическими связями.

Усевшись за стол, Петр Сергеевич повесил пиджак на высокую спинку стула и после первого же тоста сам обвис рядом. В продолжавшемся веселье он участвовал лишь отрешенной улыбкой и попытками станцевать с Верой Степановной ламбаду каждый раз, когда мобильный оживал ритмами Латинской Америки.

Звонил Иван. Ночные звонки директору не были в порядке вещей, но Машенькин мобильный не отвечал. Не расположенная к танцам Вера Степановна ответила на очередной звонок, и ритмы ламбады перестали выпархивать из висящего на стуле пиджака. Зато душевно зазвучали переборы шестиструнки, проникшей на кухню, видимо, с закусками.

Пел Адам Палыч. Выводил пьяно, но мелодично. Полузакрыв глаза, нарочитой артикуляцией подчеркивал любимые места и многозначительно заглядывал дамам в глаза, когда гитара заливалась о несчастной любви.

— Адам Палыч, а давайте нашу, — попросил Котиков и рубанул в воздухе невидимой шашкой.

— «Там вдали за рекой», — вступил Силин.

За ним подтянули и дамы, беря за живое не слухом, но глубокой тоской. Той тоской неустроенности и страха, что, не рискуя показаться непатриотичным, можно выплеснуть в мир лишь песней. Открытая планировка не мешала песне растекаться по комнатам, и даже медведь внимательно слушал, высунув приоткрытую пасть из—за колонны.

Котиков за словами не успевал, но активно иллюстрировал эпические события. Он был то конем, то всадником, то сразу полусотней красноармейцев, смело поскакавших в стан врага. На такое количество седоков стул рассчитан не был, и Котиков, потеряв равновесие, рухнул на колени сидящей рядом Веры Степановны.

Очнулся Котиков в кровати, раздетым. Нащупал на тумбочке пустой стакан. Споткнувшись о заботливо приготовленный тазик, выругался и, замотавшись в одеяло, пошлепал на кухню.

Вечеринка уже затухала: Адам Павлович обвалился на Машеньку и сонно сопел в ее рыжие завитки, Вера Степановна прибирала со стола. Пока Котиков жадно пил прямо из крана, дамам удалось оторвать Адама Палыча от стула, и они заботливо потолкали его к дивану.

Хозяин квартиры задремал у мойки и, видимо, долго спал на полу, прежде чем заботливые руки помогли ему переместиться в спальню. На этот раз Котикову даже казалось, что он не брошен в одиночестве, но раскачивается в удушливом зное тропических морей. Он то выныривал на поверхность глотнуть воздуха, то вновь погружался в жаркую пучину. Наконец, волнение затихло благодарным выдохом, и Петр Сергеевич вновь выпал в небытие.

Организм разбудил его по собственным нуждам, когда обе стрелки древнего будильника перешагнули цифру три.

Ночная квартира жила своей жизнью — сыто урчал холодильник, жутко подвывала сантехника. Ветви деревьев преломляли свет уличного фонаря и оживляли стены квартиры зловещим театром теней. Но наиболее вызывающе вел себя трехцветный великан. Пораженный звериным бесстыдством, Котиков так и застыл у витража, пытаясь размежевать вымысел и реальность.

Освещенный бликами метровой телевизионной панели, медведь шевелился силуэтами из транслируемых новостей. Уверенным голосом диктора зверь вещал о поразительных победах, и расплывчатые профили победителей копошились в его внутренностях.

Не успел Петр Сергеевич удивиться новой ипостаси медведя—оборотня, как вдруг в трехцветной утробе вырос очень четкий силуэт, заслонив собой бригаду оленеводов. В похмельном бреду Котикову показалось, что медведь заживо проглотил человека, и та пытается пробиться к спасительному выходу на четвереньках.

Видимо, освободиться от медведя было нелегко, поэтому в битву с державным людоедом вступил второй силуэт. Огромным животом он то напористо толкал животное в голубоватый зад, то беспощадно хлестал по находящейся на той же широте звериной морде. Рычание и всхлипы, залитые телевизионным оптимизмом, создавали полный эффект присутствия. Пахло потом, похотью, звериной нечистотой.

Котикову захотелось стать рыцарем и прийти страждущей на помощь. Но удалось стать медведем. Сдерживая тошноту, он рванул в санузел и оставался там, пока обеспокоенная долгим отсутствием шефа Вера Степановна не извлекла его из душевой кабины.

Промучившись пьяным сном еще несколько часов, Котиков отволок тело в ванную. По дороге украдкой взглянул на медведя. Тот мирно дремал, водрузившись на силуэт скомканной в несвежих простынях Машеньки.

Петр Сергеевич включил воду. Заглянул в зеркало — качество изображения оставляло желать лучшего. Шумно выдохнув, шагнул под холодную струю. Сломленный пыткой контрастного душа организм сперва шантажировал хозяина головокружением и аритмией, но после согласился пожить еще один день.

Минут через сорок Петр Сергеевич появился на кухне. Оставленная им вчера троица как будто и не расходилась. Адам Павлович сидел во главе стола, просматривая свежую газету. Опять строгая Вера Степановна разливала кофе. Машенька, избавившись от смущения, лопала острыми зубками густо намазанные икринки. Новую рубашку Котикова она накинула как халат, через который просвечивало гладкое черное белье.

— Ну, ты, Петр Сергеевич, даешь, — почти одобрительно отозвался старший из—за газеты.

Дамы сдержанно улыбнулись.

— А чего теряться, Адам Палыч? — осторожно отозвался Котиков, который с момента посадки в машину помнил очень мало.

— Из района звонили, ждут тебя на боевом посту, — сообщил проверяющий, перелистывая страницы.

Петр Сергеевич посмотрел на часы — и пожалел практикантку, оборонявшую приемную в отсутствие Веры Степановны.

— Уже еду, Адам Палыч, — сказал он, спешно заглатывая кофе. — Вас подвезти?

— За меня не беспокойся, но Веру Степановну не забудь, — распорядился старший, возникнув поверх газетного разворота.

— Как я могу забыть Веру Степановну? — без задней мысли согласился Котиков.

— А за Марию Васильевну не беспокойся, — предупредил Адам Павлович не прозвучавший вопрос. — Я ее до дому доброшу. Нам еще есть что по бухгалтерии обсудить. Верно, Мария Васильевна?

— Как скажете, Адам Павлович.

— И будь добр, из—за всякой ерунды людей не дергай, — продолжил Силин. — Знаешь же, что ребенок болеет. И вообще, береги проверенные кадры.

— Будет исполнено, шеф.

— Идите уже, я закрою, — велел старший, выдавливая уходящих на лестницу.

Мороз ночью контратаковал, и весеннее многоголосье умолкло. Утро выковыривало сонных людей из скорлупы домов, и те бежали трудиться, пытаясь сохранить под полами одежды остатки тепла.

У подъезда, отплевываясь выхлопными газами, стояла служебная машина. Иван дремал за рулем. Весна с ее звонкими надеждами умирала в ледяном месиве.