ТРИУМФАТОР

— Со щитом! Со щитом, Адам Палыч! — радостно кричал пассажир в трубку, пока служебная «Волга» подруливала к центральному подъезду. Включив аварийку, шофер остановился во втором ряду. Котиков выбрался с пассажирского сиденья и взбежал по ступенькам. Злобные гудки застопорившегося потока машин звучали для него литаврами победы.

— Победителей не судят, Сергей Владимирович, — делился он радостью c другим собеседником, дав охраннику время открыть тяжелую дверь.

Руководитель секретариата Вера Степановна была уже в курсе, но вся выгнулась вперед тревожным знаком вопроса.

— Ну как, Петр Сергеевич?

— Победа! Победа, дорогая Вера Степановна.

— Радость—то какая! Вы наш герой! — театрально всплеснула руками Вера Степановна и превратилась из вопросительного знака в знак восклицательный.

— Оглашение подробностей назначаю на три, явка строго обязательна,— энергично распорядился хозяин приемной. — А пока соединяйте меня по списку номер два в любой последовательности, как дозвонитесь.

Список номер два включал коллег, состоявших в том же ранге и звании. По списку номер один Сергей Владимирович отзвонился лично.

Следующие два часа из полуоткрытой двери кабинета раздавался один и тот же набор фраз.

— Мы еще повоюем! Повоюем, Константин Михайлович, дорогой! Спасибо тебе за поддержку в трудную минуту! — захлебывался Котиков радостью. — Ценю твою дружбу, помни, что я тебе обязан.

Выражал радость на том конце трубки и Константин Михайлович, поддержка которого выразилась по большей части в том, что в удобный момент он не счел полезным добивать коллегу. Многие не оказали и столь скромной помощи, но для них у Котикова был отдельный список. Возглавлял тот черный список заместитель Котикова по производственной деятельности — Сигаев Илья Абрамович.

Участники торжественного совещания потихонечку собирались в колонном зале. Так именовалась просторная комната, оборудованная парой глубоких кресел, громоздким телевизором и торчащей почти по центру массивной колонной. Особняк был памятником архитектуры, и нарезать объемы имперского величия на убогость офисных кубиков было задачей нетривиальной. В управлении охраны памятников нашелся принципиальный архитектор, потребовавший колонну сохранить. И теперь она торчала посреди комнаты как рудимент профессиональной порядочности конца прошлого тысячелетия.

Первой в колонный зал пришла главный бухгалтер — Елена Марковна Даватур. Миниатюрная женщина, издерганная проверками и постоянной конфронтацией с сотрудниками. Вне бухгалтерии Елена Марковна всегда перемещалась, прижимая к груди увесистую красную папку. Этой папкой она как бы оборонялась от случайных собеседников и прочих возможных в коридоре неприятностей.

— Ну что, Елена Марковна, ныне на нашей улице праздник? — Это подтянулся на собрание руководитель службы безопасности.

— Погодите, Юрий Илларионович, все узнаем. — Главный бухгалтер ни в чем не была уверена, пока не получит прямых указаний.

Юрий Илларионович Кобрин уселся спиной к окну. Высокий, сухопарый, подвижный. Высушенное непогодой лицо навсегда инкрустировано резкими морщинами. По воле хозяина узор грубой кожи мог застывать на лице японской маской кабуки, чтобы выразить подобающее моменту чувство — от сострадания до гнева. Но зрачки в пантомиме не участвовали и жили своей жизнью, липко ощупывая собеседника из темных нор глазниц. Взор не оживал светом даже тогда, когда губы растягивались в добродушной улыбке, выделенной рельефными кавычками морщин.

— Здравствуйте, Елена Марковна, теперь—то финансирование двинется? — мягко поинтересовался вошедший заместитель по производству.

— Илья Абрамович, вы же знаете, что вопрос не ко мне, — резко отреагировала главный бухгалтер и отгородилась от просителя красной папкой, словно иконой от нечисти. К любому требованию на оплату она относилась, как к покушению на собственную честь.

Уже несколько недель деловая жизнь филиала была заморожена. Котиков и раньше не любил спешки, но последние недели даже самые незначительные решения откладывались на неопределенный срок.

— Подождите, вот решится вопрос, тогда и будем разговаривать, — говорил Петр Сергеевич своим замам, те — своим помощникам и те — уже сотрудникам и просителям.

Что за вопрос, никто не спрашивал, но все слышали, что завершающие подвиги Котикова сделали смену руководителя филиала более чем вероятной.

Вопрос же решался медленно, поднимаясь на все более высокие уровни. Совещания в кабинете Петра Сергеевича затягивались допоздна и напоминали скорее военные советы. Котиков с видом фельдмаршала — за неимением сюртука заложив руки в карманы — нервно расхаживал по кабинету. Вера Степановна в режиме радиста, пытающегося соединить окруженный полк с большой землей, прозванивалась нужным людям. По мере того как слух об отставке Котикова креп, дозваниваться становилось все труднее.

Если абонент выходил на связь, то Котиков бросался к аппарату, и все находившиеся в кабинете начинали общаться лишь знаками, словно группа спецназа, выполняющая задание в тылу противника.

— Здравствуйте, Машенька, а вы все хорошеете? — грубо льстил Котиков секретаршам приемных из списка номер один. — Сам не на месте случайно?

Завершив беседу, Петр Сергеевич вдавливал рычаг отбоя трубкой и ждал несколько секунд, желая убедиться, что абонент уже не слышит. Потом ронял что—то типа «Сволочь!» или «Старая гвардия!» и коротко пересказывал коллегам свою версию разговора. Собравшиеся подробно обсуждали, как завершающая беседа изменит общий расклад сил, и составляли подробный план действий на завтра.

Елена Марковна обещала все перепроверить, Юрий Илларионович — прощупать ситуацию, а сам Котиков непременно к кому—то должен быть заглянуть. О ходе визитов он регулярно информировал по телефону Веру Степановну, и та, словно сводками с фронта, делилась новостями с доверенными лицами. Сводки были исключительно победными, но Вера Степановна опытным взглядом замечала все больше признаков, предшествовавших расставанию с прежними боссами.

Все чаще звонил в приемной общий телефон. Это обеспокоенные партнеры пытались прозвониться первому лицу, не довольствуясь более обещаниями замов. Сверху перестали приходить даже мелкие просьбы. Из центрального офиса дела спускались уже решенными, без резолюции «Котикову, прошу вашего мнения». Какие—то темпераментные личности прямо в приемной пытались всунуть Петру Сергеевичу увесистый сверток, потому что «Подпиши, дорогой, тебе уже все равно».

Тревожная неопределенность сохранялась до сегодняшнего утра, пока, наконец, Петр Сергеевич лично не увидел спасительную резолюцию и не выкупил щедрыми подарками первую копию документа. Роковой документ оброс объяснительными, докладными, экспертными заключениями и прочими формами неорганической жизни, которые, размножаясь в канцелярской утробе, позволяют системе переварить входящую бумагу в руководящий документ — продукт коллективной жизнедеятельности.

Именно этой копией сейчас победно размахивал Котиков, входя в колонный зал.

— А на—ка, выкуси! — заявил Петр Сергеевич, обращаясь в лице колонны ко всем недругам, жаждавшим его, Котикова, крови.

— Виват победителю! — высоко поднял бокал с шампанским Сергей Леонидович, умело пользовавшийся любовью руководителя к театральным эффектам.

— Виват! Виват! — раздалось эхом, и десяток рук с бокалами встретился высоко над столом, образовав по центру, триумфальную арку. В торце стола, у входного портала, скромно улыбался триумфатор. С другой стороны арки совсем некстати оказался Илья Абрамович, вяло сжимавший бокал.

— Петр Сергеевич, не тяните, — попросила объяснений любившая ясность Елена Марковна.

И Котиков начал подробно, с театральными паузами и изображая персонажей в лицах, рассказывать о событиях предыдущих дней. Собравшиеся историю знали почти наизусть, но поддерживали рассказчика восклицаниями восторга, ужаса и удивления в самых драматических местах.

— Вы гений, Петр Сергеевич! Вы гений! — восхищенно шептала начальник отдела кадров и взмахивала при этом руками, как дирижер, требующий мощной оркестровой поддержки.

Особенно подробно рассказывал Петр Сергеевич о событиях сегодняшнего дня, когда он наконец, добыл спасительный документ. Каждый его шаг, каждое слово, каждый телефонный звонок сопровождались столь глубокомысленными комментариями, словно гроссмейстер объяснял новичкам ходы партии, принесшей чемпионский титул.

— Да мне бы это никогда в голову не пришло! — сокрушался заместитель по капитальному строительству, когда Котиков описывал особенно эффектный гамбит. — Не зря Адам Палыч вас так ценит.

За Адама Палыча как идейного руководителя и пример для подражания Котиков лично поднял второй тост, отзвонив об этом боссу и заставив собравшихся чокаться практически в микрофон.

Котиков купался в лучах славы и всеобщего обожания, которыми так приятно приправлена работа на руководящих должностях. Восторженные тосты принимал как заслуженное воздаяние, но триумфатор не забывал в каждом алаверды отметить и роль тостующего.

— Спасибо, Петр Сергеевич! Спасибо! — отвечал он, протягивая свой фужер в направлении тостующего. — Но все же понимают, что без тебя победа была бы невозможна.

На победном пиру потери не считают, и Котиков пока не хотел расстраивать Петра Сергеевича новостью, что жертвой одного из гамбитов стали помещения занимаемые, департаментом. О том, что, лишившись личного кабинета, Петру Сергеевичу и его подчиненным придется перебраться в подвал, Котиков сообщит, как—нибудь, не сегодня.

— За нашего дорогого! За героя! За лучшего руководителя! — торопились присутствующие выразить свой восторг, и бокал Котикова благосклонно осенял тостующего.

— Петр Сергеевич! А расскажите, как весь этот ужас начался, — выдала Людочка, повесив неловкую паузу.

Людочка была достаточно умна, чтобы понимать, что она не слишком сообразительна. Осознание данного факта никак не понижало ее самооценку. Людочка умела молчать выразительнее, чем иные разговаривают. В течение вечера она могла не проронить не слова, лишь с восхищением пожирая собеседника своими бессовестными глазищами и постоянно держа его на прицеле прокалывающих кофточку сосков. Башенные орудия впечатляющего калибра отслеживали каждое движение визави, и последний нередко терял нить повествования, запутавшись взглядом в кружевном перекрестье прицела. Сопереживая повествованию, Людочка глубоко вздыхала, и тогда орудия победы приходили в волнующее движение, как палубные надстройки раскачивающегося на волнах линкора. После такого вечера никому уже не хотелось расставаться с девушкой столь прекрасных личных качеств и глубокого внутреннего содержания.

Сегодня же Людочка нарушила обет безмолвия исключительно из желания помочь. Ей стало неудобно, что Котиков по десятому разу пересказывает одно и то же, в то время как история, может быть, полна и прочих удивительных моментов. Надо только помочь шефу правильным вопросом. Так думала Людочка, прежде чем в очередной раз убедиться, что сообразительность — не ее основное достоинство.

Начало истории таилось в многочисленных пыльных документах в архивах конторы. Начались неприятности практически с момента назначения Котикова директором филиала. Сам Петр Сергеевич разумно объяснял все проблемы саботажем бывших. Как большинство руководителей новой волны, он был автором великих побед, но тактично предоставлял подчиненным отвечать за неудачи.

Вместе с особняком в центре города, жирными дивидендами и богатой приемной в управлении Котикова оказались пара заводиков, которые и обеспечивали этот скромный достаток. Чем конкретно занимались заводы, Котикову никогда разбираться не хотелось, тем более что старшие акционеры обеспечивали по своим каналам отсутствие конкуренции и растущие рынки сбыта.

Огорчало одно: работоспособность заводов надо было поддерживать, оборудование — ремонтировать, зарплату рабочим — платить. Все это в сумме выливалось в огромные, бессмысленные с точки зрения Котикова, траты, сравнимые с содержанием администрации. Оборудование постоянно ломалось, и Илья Абрамович присылал на утверждение новые сметы.

Котиков прекрасно понимал, что единственной причиной, по которой вдруг стало ломаться оборудование, исправно работавшее аж с момента послевоенной репарации, мог быть лишь саботаж. Однажды в откровенном разговоре Петр Сергеевич намекнул руководителю производства, что ему про саботаж все известно. На следующий день Илья Абрамович почувствовал себя плохо и взял длинный больничный. Две недели Котиков ощущал себя счастливым, и Елена Марковна вдвое увеличила балласт красной папки, чтобы не парить от счастья, курсируя коридорами.

А через две недели завод остановился.

Петр Сергеевич вызов принял. Сигаеву даже не позвонил, но нанял консультантами лучших экспертов по оборудованию.

Получив деньги, равные пятилетней зарплате Ильи Абрамовича, немецкие консультанты покрутились на заводе неделю и прислали объемный доклад, из которого следовало, что данное производство работать не может в принципе. В конце финальной презентации руководитель экспертной группы — пожилой немец пролил ностальгическую слезу и поблагодарил Котикова за возможность припасть к станинам, на которых он осваивал азы профессии в середине прошлого века.

Котиков не хотел сдаваться, но срочно прибывший Адам Палыч очень доходчиво донес до Петра Сергеевича мнение соучредителей.

— Котиков! Чудила! Петр Сергеевич! Да ты! — Так кратно можно изложить почти часовой монолог куратора, если опустить лексику, не рекомендуемую к печати. По итогам беседы Котиков лично навестил больного и, передавая пакет с апельсинами, скороговоркой извинился за возможное недопонимание.

С выходом Ильи Абрамовича производство заработало, но денег на него утекало, как в трубу «Б» известной задачки. Тут—то в ходе одной из заграничных командировок Котиков и присмотрел чудо—оборудование, которое стоило на порядок меньше, чем запрашиваемое Сигаевым, а людей для работы почти не требовало. Отдавали линию на таких волшебных условиях, что термин «лизинг» стал Котикову вдвойне приятен. Заранее смакуя фиаско посрамленного Ильи Абрамовича, Котиков подписал контракт, не выходя из командировки.

Илья Абрамович новости сначала обрадовался, но, внимательно прочитав спецификацию, отрезал, что купленная линия работать не будет. Более того, через два дня заставил секретаршу присвоить входной номер служебной записке, где пункт за пунктом доказывал свою позицию, оперируя скучными терминами и наборами цифр. Ничего иного от ревнивого ретрограда Котиков и не ожидал, но решил отложить триумф до момента, когда приятно удивленные соучредители своими руками потрогают новую продукцию.

Увы, триумф выглядел не совсем так, как представлялся в приятных послеобеденных мечтаниях Петра Сергеевича. Запущенная с квартальным опозданием линия с жутким скрежетом выдала партию изуродованного сырья, ни по одному параметру не напоминающего продукт, описанный в техническом задании.

Вариация на тему подробно изложенного выше эмоционального монолога Адам Палыча, была исполнена последним прямо в цехе, перекрывая вой работающего оборудования. Переводчик достойно справился с непростой задачей, и иностранные наладчики были глубоко поражены сложными личными отношениями между Адамом Палычем, Котиковым и новой технологической линией. Многоплановое участие в этих отношениях родственников и подчиненных Петра Сергеевича рисовало иностранным гостям картину, по сравнению с которой оргии Калигулы выглядели невинной прелюдией.

На наладку линии было потрачено еще два месяца, но она продолжала портить сырье, а по окончании гарантийного срока и вовсе остановилась, последним стоном посетовав на качество сырья и нарушения технологического режима. Поставщики оборудования все претензии отвергали, тыкая в мелкий шрифт в договоре. Приглашенные юристы, ознакомившись с текстом договора, от дела отказались, посоветовав нанять специалистов более широкого профиля.

В итоге, вопрос с поставщиками удалось замять, хотя те и были удивлены, насколько эмоциональным может стать процесс досудебного улаживания споров, начатых как производственные.

Потери оказались ощутимы даже, для давно не бедствовавших соучредителей, и потерпевшие жаждали крови. События тех месяцев Котиков действительно помнил плохо: память отказывается хранить недели унижений, ожиданий в приемных и оценок не стесняющихся в выражениях руководителей. Кто—то из коллег пытался Котикову помочь, кто—то подливал масла в огонь, вспоминая прошлые грехи. Но подлее всех поступил Сигаев, который в ответ на все обвинения лишь приложил ту самую служебную записку. После этого аргументы Котикова стали выглядеть совсем неубедительно, а его увольнение — более чем вероятным.

Вот такую несимпатичную историю и напомнила сейчас Людочка. Однако представителей поколения, легко перешедшего из лагеря воинствующего атеизма в объятия ортодоксального христианства, нелегко было смутить мелкими неувязками.

— Кто старое помянет, тому и… сами знаете, — не сумел закончить свою мысль Сергей Леонидович, споткнувшись взглядом о Людочкино внимание.

— Знаем! Знаем! — подхватил хор голосов, чтобы преодолеть неловкую паузу, и бокалы вновь потянулись к триумфатору.

Людочка не поняла причины замешательства за столом, но почувствовала, что начало истории был не столь блестящим, как ее финал. Чтобы исправиться, она решила зайти с другого конца и звонко потребовала:

— А какая резолюция, Петр Сергеевич? Что там написали?

Котиков в сердцах удивился, какими же еще невероятными талантами обладает Людочка, если покровители прощают ей серийные бестактности. Но виду не подал. Не подала виду и Вера Степановна, единственная, кто в конторе видел документ. Кобрин, которому содержание документа стало известно по своим каналам, сморщинил рот подобием улыбки.

— А что написали? Что нам надо, то и написали, — уверенно заявил Котиков. — Чтобы оставили меня в покое и не мешали работать. Верно я говорю, Вера Степановна?

— Верно, Петр Сергеевич, — подтвердила та.

В этот раз Вере Степановне почти не пришлось врать: на бумаге так и было написано «Пускай работает».

В таком виде и запомнилась участникам собрания резолюция, решившая исход изложенной выше истории.

Хотя позже посвященные говорили, что написано было несколько грубее, что—то типа «Дурак, но пускай пока работает». Или «чудак». Так помнили посвященные.

А на самом деле совсем грубо было написано. Но смысл приблизительно такой.